Даже знаменитые импрессионисты не смогли смыть тот осадок, который оставила в душе эта законная преемница колонниальной политики Франции.

Мария Авакян

ArmeniaON, 12 ноября: Несмотря на богатую историю, благосостояние, культуру и красоту, в современной Франции еще много проблем, связанных с колониальной политикой, осуществляемой в период между 1534–1980 годами этой, казалось бы, процветающей во всех отношениях страны.

Сегодня Франция стала своеобразным эталоном торжества мультикультурализма и левистских идей. Если кто-то хочет указать на упадок Европы, то он непременно сошлется на Францию, на ее демократические законы, покажет, что здесь живут «миллионы арабов», «на улице белого человека не увидишь» и так далее. Между тем Франция, несмотря на торжество левых идей, по-прежнему остается «теневой» империей. Она все еще сохранила заморские территории за тысячи километров от своих границ, и все еще негласно управляет третьей Африкой.

Простым туристам и невдомек, насколько остро стоит вопрос мигрантов и переселенцев. Особенно это бросается в глаза в сердце Франции – великолепном Париже. Прогуливаясь и посещая всемирно известные места, они едва ли замечают, что во многих местах, даже на ключевых позициях – неимоверное засилье, мягко говоря, французов «не европейского просхождения». Не преследуя цель расследования расовой политики французов, мне, как журналисту, увы, пришлось столкнуться с этой проблемой лично.

Не говоря о том, что в самом сердце Парижа – возле Эйфелевой башни, у меня довольно ловко украли кошелек с банковскими картами и документами – естестественно, представители негритянского населения, один, отвлекая внимание, в то время, как его напарник обчищал «наивного» туриста… Почему «естественно»? Да потому, что туристов слишком много в Париже, и факты карманного воровства стали вполне закономерными и обыденными. И никакие официальные преграды и турникеты не в силах остановить ежедневную преступность, не говоря уже о многочисленных терактах…

Мне, журналисту, пишущему о такой дорогой сердцу Франции, почти всюду оказывали достойный прием: в музеях, многочисленных шато и исторических местах, даже находящихся в отнюдь не «туристических» центрах…

Каково же было мое (наше) удивление (так как меня всюду сопровождали родные, живущие во Франции), когда в знаменитом музее д’Орсе на контроле мне грубо ответили, что журналистское удостоверение у них «не проходит», и мне нужно купить билет, что было безропотно исполнено (в каждой организации свои законы!). Однако, подойдя с билетами к контролю, мы были вновь остановлены контролером-арабкой, которая, услышав в нашей армянской речи слово «араб», вообще решила нас не допускать в музей. Никакие доводы, увы, не помогли: уверенная в своих «демократических» правах, милая арабка просто-напросто вызвала полицию… А сама исчезла в недрах огромного музея…

С полицией и административными работниками пришлось долго объясняться: они просто разводили руками, не в состоянии объяснить непонятное поведение этой строгой и самовольной «француженки» в кавычках, конечно. И это в то время, когда на улицах европейской столицы каждый день просходят нападения, кражи, убийства, даже в Префектуре Парижа…

Вот такие невеселые оказались путевые заметки о музее д’Орсе, который мы посетили спустя два дня, но даже знаменитые импрессионисты не смогли смыть тот осадок, который оставила в душе эта законная преемница колонниальной политики Франции.

Причина послевоенной деколонизации европейских империй является отнюдь не гуманизмом, а скорее всего печальной необходимостью. Это стало условием вступления США во Вторую мировую войну (т.н. Атлантическая хартия). А затем, в послевоенный период СССР активно содействовал деколонизации, считая территории с угнетенными народностями идеальным плацдармом для торжества коммунизма. Оказавшись между двух огней, т.е. между требованиями сильнейшего государства в мире – Соединенных штатов, и скрытой деятельностью СССР, европейские империи решили, что гораздо выгоднее формально распустить свои империи, но, так сказать, на своих условиях, сохранив там политическое или экономическое влияние.

Однако колониальная система Франции была весьма неоднородной. До начала Второй мировой войны каждая французская колония обладала своим статусом. К примеру, Алжир вообще не считался колонией, а официально входил, на правах провинции, в состав государства, где, в отличие от других колоний, жили и сами французы.

Соседние Тунис и Марокко, а также Камбоджа, считались протекторатами: официально у них были свои короли, и фактически они не входили в состав Франции. В Африке, где государственность находилась на очень низком уровне, французскими владениями управляла колониальная администрация совместно с советом вождей (на низовом уровне). Де-факто французы свои азиатские колонии потеряли еще во время Второй Мировой войны, когда они были частично оккупированы японцами, после их ухода на политической арене появился еще один сильный игрок – Китай, который действовал в тандеме с СССР. Французы пытались отвоевать Индокитай военным путем, но сил не хватило, и они уступили, признав независимость этих стран.

Война осложнялась тем, что во Франции сложилась большая диаспора гастарбайтеров из Алжира, всячески поддерживавших идеи независимости, а в самом Алжире образовалась большая прослойка из французов, считавших, что Алжир – это территория Франция. Постоянно в результате различных акций с той и с иной стороны обе общины несли значительные потери. После завершения войны вся французская диаспора и некоторые харки (алжирцы, воевавшие на стороне Франции, локально принявшие христианство и французскую культуру) были вывезены во Францию. Сейчас они и их потомки активно интегрированы во французскую действительность.

В дальнейшем французы проиграли две колониальных войны и лишились больших территорий и в Азии, и в Северной Африке. Но у Франции еще оставались заморские департаменты в Южной Америке и Магрибе. По понятиям французов, Африку потерять было не жалко, она далека и чужда Европе, но во французских колониях имелись огромные запасы полезных ископаемых. В результате, французские лидеры выбрали компромиссный вариант – идею “Françafrique”.

Идея «Франсафрики» означает, проще говоря, следующее: мы, французы, очень сожалеем, что столько лет держали в подчинении народы свободолюбивой Африки. Но мы отдаем себе отчет в том, что африканские страны пока еще слабы, не имеют опыта государственности, а их экономики очень уязвимы. Чтобы не допустить серьезных последствий после нашего ухода, мы в полной мере сохраним свое присутствие в экономике новообразованных государств, а также обеспечим их рынки своими товарами… и т.д. и т.п.
Несмотря на то, что французы в последнее время пытаются дистанцироваться от своей африканской политики на словах, в реальности они вряд ли собираются покончить с идеей «Франсафрики».

Так, президент Франсуа Олланд заявлял: «Времена того, что называли “Франсафрика”, прошли. Теперь есть Франция, есть Африка, и есть партнерство между Францией и Африкой с отношениями, основанными на доверии, прозрачности и единомыслии».

А Саркози заявил однажды: «Африканский человек не вошел в историю». А это значит, что мусульманские народности никак не «соглашаются» интегрировать в европейское сообщество, сохраняя свои допотные и узколобые традиции, что еще является полбедой, но, активно заселяя Францию и пользуясь благами демократии, все же сохраняют чувства обиды и затаенной мести, которые очень часто доказывают.

А историческое и культурное наследие великой Франции, никак не вяжущееся с мусульманским населением и их традициями, вопиет о том, что через несколько лет, возможно, этот процесс будет практически непреодолим, подобно запрету рядовой арабки, перекрывший нам вход в один из прекраснейших музеев города Парижа.